виктор астафьев. прокляты и убиты

[gleb]

Возле этого неприглядного, грязного, у каждой почти среднерусской
деревни имеющегося места и сошлись русские с немцами. Кто из них забил
овечку раньше, уже не узнаешь: обезглавленное животное валялось тут же,
втоптанное в грязь, багровея боком, на котором заголена была полуснятая
шкура.
«Немцы, немцы забили и обдирали овечку. Наши бы забили и драли отсюда,
чередили бы скотину, как в Сибири хорошо говорят, в ручье, внизу. Немцам
торопиться некуда, ободрали б овечку, мясо и руки не торопясь обмыли...»
Схватка была короткая, смертная. Парни, напоровшись на немцев, сперва,
конечно, растерялись, быть может, заорали «Хенде хох!», не углядев, что за
оплесневелой каменной оградой лежит и караулит добытчиков-мародеров
автоматчик. Он сразу же свалил двух русских -- оба вон лежат в отдалении,
остальные сгреблись с фрицами, занятыми делом, в рукопашную, били
прикладами, пытались стрелять. Рыжий мужик с норовисто закругленной макушкой
каменно сжимал саперную лопатку, облепленную синими мухами, -- лакомо мухам
-- кровь и сгустки мозга на острие лопаты. Уронив винтовку с полувыдернутым
затвором, из которого не успела вылететь обгорелая гильза, широко и нелепо
выкинув руки, увязив костлявые длинные ноги в обмотках, лицом в грязь лежал
боец, при виде которого Лешка тонко взвыл: «Васконян! Батюшки мои,
Васконян!..»
Берег Тетеркин, оборонял российский Санчо Панса своего рыцаря до конца
и засек лопаткою бестию-фрица, может, и не одного. Васконян успел
выстрелить, небось, попал во врага, которого назначал себе уничтожить еще
там, в Сибири, в зимней деревушке Осипово, Все следы человечьи, все лунки от
копыт животных полны красной загустевшей жижей. Лужа вокруг колоды багрового
оттенка. В растоптанную грязь вплетены кровавые завои, даже на зелени
заплесневелой колоды и желоба рыжими брызгами насохла человеческая кровь.
Тучи мух, синих и рыжих, какая-то тля, липнущая к грязи и утопающая в ней,
облепили смертный пятачок. Вороны расселись по оградам, в отдалении, боясь
приблизиться к месту водопоя и гибели, но к вечеру, когда поутихнет
плацдарм, они налетят, они тут похозяйничают. Старый козел с козлушкой при
приближении человека нехотя убрели от колоды, улеглись в глуши бурьяна, за
полуразвалившейся кладкой каменной ограды. Козел, выставив рога из сохлого,
пух сорящего бурьяна, задремал, дожидаясь, когда уйдет солдат. Козлушка
настороженно прядала ушами -- боязливо воспринимало животное стрельбу,
битву, людей, но козлушка начинала привыкать ко всему этому неспокою. Привык
же козел-то, дремлет, по-шаманьи мудро прищурив глаза, жует что-то, уронив
бороду в колючки.
Почти не таясь, Лешка ушел вниз по Черевинке, мельком отметив, что в
районе тополей, на наблюдательном пункте все так же деловито идет работа --
минометчики день ото дня все плотнее кладут мины под яр, в устье речки, не
давая дышать русским на берегу, выбивая и выбивая их.

одна из самых страшных и пронзительных книг о той войне