поле куликово

смотрел по телику
как журавли летят через гималаи
зимовать
переваливают гималаи
улетая от холодов
и вдруг вспомнил
день возвращения из пионерского лагеря (один из таких дней, их было несколько, но помню я только этот)
помню как вечером вылез из ванны 
и мать постелила свежую постель
почему-то в большой комнате на диване
это странно но может быть я туда упал просто поваляться
и почему-то не было никого в тот день кроме нее
где были все вовсе непонятно
и помню ряд приятных на тычок одинаковых кнопочек с брусничным огоньком
в новом цветном телевизоре
будто бы я их тыкал
а там не было ничего интересного или телевизор плохо шел
(они вообще оказывались большим разочарованием, советские новые телевизоры) 
а потом я на это прохладной простыни читал толстую историческую книгу
которую она мне купила
роман о свержении ига
— тогда одна из главных радостей для меня, такое чтение, такая книжка
и все это было как-то слишком тихо и прозаично
буднично
а вместе с тем 
— изз-а этих ли простыней, кнопочек и книжки? —
заботы —
или потому что все куда-то разъехались
и не только город а и сам дом пустой —

значительно

и тревожно

то что назвали потом (или раньше?) невыносимой легкостью бытия 

в первый мой приезд

в питер (тогда еще официально ленинград, но на это имя такие детали не влияли)
мы жили (ну, ночевали) у родных моего друга в макабрическом, кафкианском каком-то месте, на улице графитной (не то гранитной, проверять не хочу)
и как-то идем там дворами к метро
а миха и говорит с таким пылом мечтателя
— А прикинь, может у него любовница где-нибудь здесь живет?
это «у него» было понятно без пояснений: у цоя
и означало, что вдруг да и повезет его встретить вот так запросто

такие мы были дураки

на рубинштейна и в гастрите мы тоже конечно побывали
а в сайгон не попали, было закрыто, а прийти второй раз как-то не отважились